среда, 18 февраля 2015 г.

Хася Круцель. Раманавец Хаім Закон Райх. Койданава. "Кальвіна". 2015.


    Хаім Меер Зельманавіч (Саламонавіч) Закон (Ільля Львовіч Райх) – нар. у 1876 г. у губэрнскім месьце Вільня Расейскай імпэрыі, у габрэйскай мяшчанскай сям’і.
   Па найвысачэйшым загаду ад 19 сакавіка 1903 г. высланы адміністрацыйным парадкам ва Ўсходнюю Сыбір на 4 гады за прыналежнасьць да злачыннага таварыства “Усеагульны габрэйскі працоўны саюз у Расеі ды Польшчы”.
    Быў прызначаны ў Намскі улус 1-га Мадуцкага насьлега Якуцкай акругі Якуцкай вобласьці.
    Прымаў у лютым - сакавіку 1904 г. удзел у г. зв. Раманаўскім узброеным супраціве сасланых у Якуцку, за што атрымаў 12 г. катаргі, ад якой вызвалены па амністыі ў 1905 г.
    Працягваў ізноў змагацца з ненавісным царскім рэжымам. У 1909 г. быў сасланы адміністрацыйна ў Красны Яр, адкуль іміграваў ў Нямеччыну.
    Літаратура:
*    Тепловъ П. Исторія якутскаго протеста. (Дѣло «Романовцевъ»). Изданіе Н. Глаголева. С.-Петербургъ. 1906. С. 208-213, 458. 
*    Райх, Илья Львович (Закон, Хаим Зельманович). // Политическая каторга и ссылка. Биографический справочник членов О-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Москва. 1929. С. 195, 459. 
*    Райх, Илья Львович (Закон, Хаим Зельманович). // Политическая каторга и ссылка. Биографический справочник членов О-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Москва. 1934. С. 229, 528-529.
*    Казарян П. Л.  Якутская ссылка в лицах (участники «романовского протеста» 1904 г.). // Якутский архив. № 1. Якутск. 2001. С. 51-52.
    Хася Круцель,
    Койданава


                                                                                 VІ.
                                                             РЕЧИ ПОДСУДИМЫХ
                                                                     Речь X. Закона
    Я хочу объяснить, во-первых, почему я нашел необходимым протестовать и, во-вторых, почему я выбрал именно такую форму протеста. Остановлюсь сначала на циркуляре о свиданиях. Циркуляр этот гласит приблизительно следующее: Политические ссыльные по дороге в Сибирь имеют свидания с уже живущими там товарищами, получают от них корреспонденцию и деньги, что является совершенно нежелательным. Эти слова комментариев не требуют. Свидетель Чаплин (вице-губернатор) сказал, что эти свидания только в очень редких случаях имеют своею целью материальную поддержку проезжающих. Насколько это соответствует истине, вы можете заключить из фактов, известных мне из моего кратковременного опыта, который и намерен изложить тут. Я выехал из села Александровского 11 июня 1903 года. Партия наша была довольно многочисленная. Очень многие из ее членов были арестованы внезапно на улице и через несколько дней уже были отправлены в далекую Сибирь. Надо ли прибавить, что они оказались совсем неприготовленными к совершению такого путешествия. Нечего говорить о теплой верхней одежде: у многих недоставало самого необходимого. Достаточно сказать, что в Верхоленске мы купили сапоги. Да и разве одни внезапно арестованные очутились в таком положении?! Были и такие, которые ожидали в российских тюрьмах момента отправки, а все-таки пришли в Сибирь без многого, очень необходимого. Я уже не говорю про несостоятельных: в таком же положении оказались и люди состоятельные по милости офицера, принимавшего их из первой тюрьмы. Нам, политическим, полагается брать с собой до 5 пудов багажа, но офицер нередко позволяет взять только 30 фунтов, норму, установленную для уголовных. Судите теперь, нуждаются ли политические в свиданиях по пути следования с целью хоть получить какую-нибудь помощь от товарищей и что означает для нас циркуляр о свиданиях. Впрочем, я и вся наша партия не испытали на себе его прелестей, ибо он стал применяться только начиная со второй летней партии 1903 года. Да и вообще, путь для нашей партии прошел сносно, но этим мы обязаны не доброму нраву офицера, а настроению самой партии, с которым офицеру волей-неволей приходилось считаться, если он не хотел доводить дело до серьезного скандала. Наша партия тронулась из Александровска после победоносного исхода двухнедельного сидения за баррикадами в Александровской тюрьме, и офицер знал, что всякие стеснения встретят с нашей стороны должный отпор. Но если мне счастливо удалось (за исключением одного случая, о котором речь будет ниже) по пути избегнуть нового курса, то я его скоро изведал уже в Якутской области. Меня поселили в Намском улусе. Первые несколько месяцев прошли спокойно. Но вот в одно прекрасное утро ко мне приезжает земский заседатель и привозит с собою два циркуляра, «милую заботу» гр. Кутайсова о ссыльных.
    Председатель: Не можете ли вы выражаться иначе: я не могу допустить подобных выражений...
    Сразу вся атмосфера переменилась: «наслег» ожил, якуты устраивали собрания, обсуждали вопрос о том, как обращаться с нами, постановили не давать нам лошадей, назначили специальных надзирателей для наблюдения за нами. Через некоторое время ко мне в юрту является пьяный якут, приносит циркуляры, предъявленные уже мне заседателем, а вдобавок дает мне читать «бумагу», которая говорит, что он «приставлен» следить за нами. Я ему сказал, чтобы он не смел ходить ко мне, если ему дорога его жизнь. Якут поспешно удалился и больше не являлся. Через некоторое время ко мне в юрту врываются другие три якута, а один из них, не видя перед собою моего другого товарища, с которым я жил вместе, спрашивает, где мой товарищ. Я спрашиваю: «Зачем тебе товарищ?» — «Как так! — отвечает якут, — мне на него смотреть надо». — «Если хочешь прийти в гости, возразил я ему, — пожалуйста, приходи, но если думаешь следить за нами, то не смей являться: я прямо застрелю», и тут же указал ему на висевший револьвер. Угроза подействовала, якуты больше не являлись. Таким же методом и товарищ мой по колонии отбил у якутов всякую охоту исполнять рол шпионов. Прошло недели 2-3. Мне понадобился доктор, который живет в 20 верстах от нас. К нам в наслег он никогда не заезжает. Единственный фельдшер, старый николаевский солдат, услугами которого мы раньше пользовались, получил приказ от своего «непосредственного начальства» — врача, не захаживать к нам. Бедный фельдшер так перепугался, что, дав однажды мне лекарство, он категорически отказался записать меня в свою отчетную книжку, чтоб «не навлечь на себя подозрения». И вот я нездоров: надо съездить к доктору, и я для этого нанял лошадей. Но их хозяин через полчаса после своего соглашения приходит с вопросом, есть ли у меня «бумага», т. е. отпускная грамота; получив ответ, что у меня нет таковой, он берет назад свое обещание дать мне лошадей. Я обращался ко многим якутам с просьбой о лошадях, но от всех получал такой же ответ. А тут еще у нас появилась нужда в муке, которую мы покупали верстах в 8 от наслега. Пешком идти не позволяли холода (это было в ноябре), пришлось отправить одного из «полноправных» жителей наслега за покупкой. Через некоторое время я выхлопотал разрешение съездить в Якутск на несколько дней. По дороге я заехал к заседателю и спросил, по чьему это распоряжению якуты перестали давать лошадей. Заседатель выразил на своем лице полное недоумение, заявив, что он никаких подобных распоряжений не отдавал. Приезжаю в город, захожу к исправнику с тем же вопросом. Последний тоже сделал вид, что впервые слышит о таком распоряжении. Выходит, что якуты по своей доброй воле отказались дать лошадей и это те самые якуты, которые до того времени охотно отпускали лошадей, находясь с нами в хороших отношениях и желая зарабатывать. Надо ли мне доказывать, что заседатель и исправник лицемерили, прячась за спину невежественных исполнителей-якутов?! Что же остается нам делать при запрещении давать лошадей? Летом можно ходить пешком, а зимою? ждать разрешения начальства? Но, увы, разрешение получишь только тогда, когда в нем уже нет надобности. Напишешь прошение, а как его переслать в «управу», находящуюся в 20 верстах от наслега? Никаких постоянных сношений с ней в нашем «наслеге» нет: письма и прошения приходится пересылать оказией, и вот изволь ждать, пока она подвернется. А потом прошение идет, из «управы» в город и обратно в «управу», где оно опять будет ждать оказии, чтобы вернуться к нам с положительным ответом (я уже не говорю о возможном, а в последнее время почти верном отказе). Положение ссыльных в отношении отлучек, как и во всех других, далеко не так благополучно, как хотел уверить вас свидетель Чаплин, и не прихотью, не капризом являлся наш протест, а как ответ на все те безобразия, которые рисовали вам мои товарищи, каждый по своему опыту. Но почему я выбрал именно такую форму протеста? Почему я не прибегал к прошениям, ходатайствам и т. д.? Горький опыт меня научил, какую цену можно дать всем этим мирным просьбам. Они дают в результате только унижения и оскорбления и оставляют горький осадок глубокой обиды за то, что все твои ходатайства остаются без малейшего внимания. Да и смешно было бы надеяться ходатайствами смягчить тех, кто своими циркулярами стремятся положительно истребить ссыльных...
    Председатель: Я не могу дать говорить о циркулярах, о которых суду специально ничего неизвестно.
    Закон: Этот циркуляр мне лично был предъявлен; я его сам читал, — и не моя вина в том, что вы официально их не знаете!
    Председатель: Продолжайте.
    Закон: Мы могли бы избрать мирные средства борьбы, так называемый «пассивный протест», но и тут опыт предостерег меня от ошибочного пути. Все эти мирные протесты кончаются надругательством, избиением и высылкой в «отдаленнейшие места». Рассказ товарища Хацкелевича об избиении его партии служит наилучшей иллюстрацией моей мысли. Мое двухлетнее скитание по тюрьмам дало мне много примеров, как администрация относится к просьбам ее жертв и как она отвечает на малейшее выражение недовольства последними, хотя бы в самой мирной форме «пассивного сопротивления». А впрочем вот вам характерный эпизод из моего путешествия в Якутск. Меня оставил доктор по болезни в Усть-Куте, а партия поехала дальше. Через неделю проехала другая партия, и пристав явился ко мне с требованием, чтоб я отправился в путь. У меня было свыше 39 градусов жару, и я категорически отказался ехать. Тогда пристав начинает «принимать меры»: чтобы лишить меня защиты со стороны двух товарищей, живших со мною в одном доме, их арестовывают самым наглым образом...
    Председатель: Я не могу позволить так выражаться.
    Закон: Но это так было в действительности.
    Председатель: Да, но выражайтесь иначе.
    Закон: И потом пристав заявляет мне, что он меня возьмет во что бы то ни стало живым или мертвым. Скоро в мою квартиру ворвалась целая орава, десятских и сотских для исполнения приказа пристава. Нечего было тут думать об активном сопротивлении одинокого, безоружного больного этой дикой орде, и я поехал. Этот и многие другие факты укрепили меня в мысли, что администрация считается с нашими требованиями лишь постольку, поскольку она видит за нами действительную силу, и что чем дороже мы решаем продать свою жизнь, тем больше у нас шансов, что победа окажется на нашей стороне...
    Председатель обезпокоился, завозился на своем кресле и сказал: «Э... э... это уж совсем невозможно, этого я не могу допустить!»
    Закон — садится на свое место.
    /Тепловъ П. Исторія якутскаго протеста. (Дѣло «Романовцевъ»). Изданіе Н. Глаголева. С.-Петербургъ. 1906. С. 208-213./
                                                                   Приложение III.
                                       ОФИЦИАЛЬНЫЕ «СТАТЕЙНЫЕ СПИСКИ»
    всех 56 политических ссыльных, участвовавших в якутском протесте и бывших на «Романовке». В скобках приведены дополнительные сведения о степени образования и сроке предварительного тюремного заключения.
    Закон, Хаим Саломонов, 26 л.
    Мещанин г. Вильно. (Окончил городскую школу, заготовщик. Предварительно сидел в тюрьме 20 месяцев).
    По Высочайшему повелению 19-го марта 1903 г. в Восточную Сибирь на 4 года.
    Принадлежность к преступному сообществу «Всеобщий еврейский рабочий союз в России и Польше».
    Назначен в Намский улус, 1-го Модутского наслега, Якутского округа.
    /Тепловъ П. Исторія якутскаго протеста. (Дѣло «Романовцевъ»). Изданіе Н. Глаголева. С.-Петербургъ. 1906. С. 458./



    Закон, И. Л. см. Райх-Закон, И. Л.
    Райх, Илья Львович (Закон, Хаим Зельманович) — еврей, сын рабочего, кожевник; род. в 1876 г. в Вильно; оконч. нач. школу. В 1894-96 гт. работ. в Вильно в Бунде под кличкой «Даниил» как организ. и пропаганд., в 1896-98 гг. — в Белостоке под кличкой «Закон» как организ., пропаганд., чл. к-та; несколько раз краткосрочно арест.; в 1898 г. бежал по дороге на допрос; 1899 г. работ. в Варшаве в Бунде и РСДРП под кличкой «Хаим», чл. к-та, организатор, пропаганд.; арест, в Варшаве и после 1½ л. заключ. в Варш. цитадели и Седлецк. тюрьме выслан на 6 л. в Намский улус, Якутск. обл. 8 авг. 1904 г. осужд. Якутск, окр. суд. по 263, 268 ст.ст. УН (Романовка) на 12 л. каторжных работ. Каторгу отб. в Александрова централе. Освобожден по амнистии 1905 г., 1906-09 гг. работ. в Одессе, Киеве и губ., Лодзи (в Бунде) под кличкой «Черный», как организатор, пропаганд., секрет. профсоюзов кожевников, ткачей; арест, в 1909 г. в Лодзи и после 10 м. заключ. сослан админ. в (Красный Яр, откуда в том же году эмигрировал в Германию. Беспарт. Чл. бил. О-ва № 2170.
    /Политическая каторга и ссылка. Биографический справочник членов О-ва политкаторжан и ссыльно-поселенцев. Москва. 1934. С. 229, 528-529./




                                          /Якутский архив. № 1. Якутск. 2001. С. 51-52./