суббота, 13 декабря 2014 г.

Кантры Гразбух. Бора Магілевіч. Койданава. "Кальвіна". 2014.



    Барыс Рыгоравіч [Григорьевич] Магілевіч [Могилевич] нар. у 1907 г. у валасным мястэчку Брагін Рэчыцкага вуезда Менскай губэрні Расійскай імпэрыі, у габрэйскай сям’і.
    У 17 гадоў уступіў ў камсамол і быў актыўным удзельнікам гэтай арганізацыі ў Ленінградзе.
    Удзельнік марской экспэдыцыі на параходзе “Чэлюскін” 1933-1934 гг. Заўгас, намесьнік начальніка экспэдыцыі Ота Шміта.
    Пад час экспэдыцыі пабываў у тэрытарыяльных водах Якуцкай АССР.
    Займаўся падрыхтоўкай аварыйных запасаў харчу і рыштунку пад час шматмесячнага змушанага дрэйфу “Чэлюскіна” ў ільдах Чукоцкага мора.
    13 лютага 1934 г., калі судна было раструшчанае ільдамі і пачало тануць, Барыс Магілевіч адзіны з чэлюскінцаў загінуў, застаючыся на борце да апошняй хвіліны, каб скінуць на лёд аварыйныя запасы.
    Узнагароджаны пасьмяротна ордэнам Чырвонай Зоркі.
    Ягоны сын Барыс Барысавіч Магілевіч нар. у 1934 г. у Ленінградзе. Вучыўся ў Ленінградзкім Нахімаўскім ВМУ з 1944 г. па 29 жніўня 1951 г.
    Літаратура:
    Баевский А., Копусов А., Погосов А. С предисл. О. Ю.Шмидта.  Борис Могилевич. Воспоминания. Харьків. 1935. 32с.
    Schmidt O. S., Gurewitsch W., Pogosow A. E.  Boris Mogilewitsch. Харкiв. 1935. 34 с.

                                                                          ДАДАТАК

                                                           ЛЁДАВЫ ЛЯГЕР ШМІДТА
                                                                           13 лютага
                                                                                   5
    Калі борт парахода супроць першага трума параўняўся з лёдам, з палубы прагучаў рэзкі выкрык штурмана Маркава:
    — На самалёт!
    Мы моўчкі і хутка падпарадкаваліся загаду, ускакваючы на борт гінуўшага карабля. І тады самалёт, які да гэтага часу здавалася быў асуджаным і мёртвым, раптам ажыў. Я ведаў — самалёт напраўляюць людзі, я сам працаваў на выгрузцы яго, але такой прыгожай, такой грацыёзнай была гэтая маленькая выведвальная птушка, так плаўна і спрытна пасоўвалася яна, што здавалася — не людзі рушаць самалёт, а, наадварот, людзі толькі стрымліваюць гарачае імкненьне “страказы” хутчэй пакінуць гінучы параход.
    Нарэшце, далёка ў бок быў адведзены самалёт. З ботдэку на лёд ляцелі мяшкі з цёплым адзеньнем. Радыёбрыгада вынесла ўсё абсталяваньне аварыйнай рацыі. Далей ад судна адышлі жанчыны з дзецьмі і некалькі хворых таварышаў. Ім хутка зрабілі палатку і распалілі ў ён прымус. Штурман Вінаградаў перасек талі выратавальных шлюпак. Мы згрузілі карасін, нафту і бэнзін. На борце ні разу не было сказана слова “SOS” (ратуйце нашы душы — міжнародны сыгнал няшчасьця), але не перадаваўся гэты сыгнал і нашай радыёстанцыяй. Радыст Крэнкель да апошняй хвіліны выстукваў ключом тэлеграмы, спакойна расказваючы Вялікай Зямлі аб нашай рабоце.
    Нарэшце, усё выгружана. Да канчатковай пагібелі карабля заставалася невядомая нікому колькасьць хвілін, і Баброў крыкнуў у пургу:
    — Можна пайсьці забраць рэчы асабістага карыстаньня і дакумэнты!
    Толькі зараз я ўспомніў аб рукапісах, камсамольскім білеце і дзёньніках.
    — “Трэба захапіць”, — пранеслася ў галаве, і я пабег да калідора. У куту на палубе Грыша Дурасаў, Магілевіч і качагар Громаў дабівалі трох суднавых сьвіней. Сьвінні дзіка крычалі і памыкаліся бегчы. Я спыніўся, дапамагаючы перакінуць цяжкія тушы за борт. Потым пабег у калідор.
    — У левым калідоры — вэрлах: чамаданы, абутак, адзежа, — усё перамяшалася і пераблыталася. Два Сяргеевы — матрос і повар — выкідвалі іх за борт, хапаючы як папала. Дзьверы кают былі адчынены насьцеж, праз іх бачны быў суцэльны прарыў зьзяючы ў борце. На падлозе кают валяліся кавалкі лёду.
    Я пабег да сябе, у цёмны правы калідор. Тут нікога не было, і міжвольна зрабілася жудасна.
    — “Ці пасьпею выйсьці адсюль?..” — ногі зашлёпалі па вадзе. Вада набралася ўжо ў каюту, дзе цьмяна і непатрэбна гарэла лямпа. На стале ляжала шахматная дошка з расстаўленымі на ёй фігурамі.
    — Так, мы атрымалі мат, — сказаў я, зьвяртаючыся да шахматаў. Хутка зваліў у чамадан рукапісы, дзёньнікі і дакумэнты, зьверху кінуў касьцюм і, прыхапіўшы з ложка коўдру, кінуўся з каюты.
    Я пабег на палубу і саскочыў на лёд. Валёнкі прамоклі, ногі чаўкалі ў іх, і, знайшоўшы на сьнезе пару новых валёнак. хутка пераабуў абмерзлыя ногі.
    Пурга, здавалася, крышку сьціхла, на лёдзе зрабілася відней. Работа была скончана. Навакол сабраліся стомленыя таварышы, і трывогай паглядаючы на параход, які глыбока асеў носам у ледзяную кашу.
    З выхлапной трубы аварыйнай электрастанцыі заклубіўся шызы дым, і ад гэтага зрабілася нават сьмешна.
    — Навошта запусьцілі аварыйку? — запытаў я ў суседа, карабельнага цесьлі Шушы. Той пасмоктваў кароткую люльку.
    — Не ведаю, — паціснуў ён плячыма.
    Кінаапэратар Аркадзій Шафран хутка круціў ручку апарата, здымаючы апошнія хвіліны карабля. На сьнежна-белым твары яго, крышку перакрыўленым жахам, ярка гарэла рыжая барада, а пасінелыя губы невыразна шапталі:
    — Ой, мама, бедная мама...
    — Вось малайчына, — штурхнуў мяне Шуша. — Страшна, а працуе. Вось гэта я разумею, усё зьніме хлопец!
    Нарэшце нос парахода канчаткова прарваў ледзяныя ціскі і хутка пайшоў уніз. Параход узьнімаў над лёдам карму.
    — Усе на лёд! — данёсься з палубы голас капітана. З борту судна, нібы яблыкі ў буру, пасыпаліся людзі. Прайшлі, магчыма, толькі сэкунды, і на борце засталіся толькі трое: Шмідт, капітан Варонін і загадчык гаспадаркі Барыс Магілевіч. Начальнік экспэдыцыі хутка зышоў з карабля, на пляншыры засталіся капітан і Магілевіч.
    Мы бачылі — яшчэ момант і будзе позна. Перакрываючы трэск гінуўшага карабля і завываньне ветру, разам закрычалі некалькі галасоў:
    — Саскоквайце. Саскоквайце, д’яблы!
    Губы капітана заварушыліся. Ён нешта казаў Магілевічу. Барыс павярнуўся тварам у наш бок, у зубах у яго тырчала люлька.
    — Саскоквайце!
    Капітан грузна ўпаў на лёд. Побач з ім, ледзь не разьбіўшы яму галаву, грукнулася бервяно. Капітан на карачках адпоўз у бок. Магілевіч на борце застаўся адзін. Карма хутка ўзьнімалася ўгару, судно станавілася на нябачны пад вадой нос, з вялікім шумам праломваючы ледзяныя ціскі.
    — Саскаквай хутчэй!.. — настойвалі мы.
    — Барыс, саскоквай! — пачуўся голас Ота Юльевіча. Загадчык гаспадаркі не саскочыў. Люлька высьлізнула ў яго з рота, ён саскочыў з пляншыра ізноў на палубу і, сьпяшаючы, прабіраўся да спардэка, адкуль было ніжэй да лёду.
    Але было позна ўжо: з кармы шалёна сарваліся бочкі гаручым, яны бязьлітасна наляцелі на чалавека, падмялі і зьнішчылі яго.
    Барыс нават не ўскрыкнуў: ён загінуў, як бальшавік і герой — на пасту.
    ... У апошні раз мільганулі над вадой руль і вінт карабля.
    Усё грукатала, скрыгатала і трашчала. Над месцам, дзе сэкунду назад стаяў “Чэлюскін”, клубіліся чорным воблакам дым, сажа і вугальны пыл.
    — Канец, —цяжка ўздыхнуў нехта побач са мной. — Барыс таксама загінуў.
    Моўчкі стаялі людзі. На месцы пагібелі асядаў чорны дым, і на душы ў гэтую хвіліну зрабілася таксама чорна і цяжка. Да горла падкотваўся нябачны камок, горла сьціснула спазма і на вейках зьявілася непрыемная вільготнасьць.
    — Трэба зрабіць пераклічку, — ці ўсе зышлі з карабля, — дачуўся спакойны голас Ота Юльевіча. — Таварыш Баброў, займіцеся гэтым...
                                                                   Лягер Шмідта
                                                                                 1
    Роўна дзьве гадзіны апускаўся “Чэлюскін”, параненым корпусам прабіваючы лёдавыя ціскі. Ён пайшоў пад лёд у 13 гадзін 30 хвілін, кардынаты пагібелі карабля — 172°50'9'' заходняй даўгаты і 68°18' паўночнай шыраты.
    На пераклічцы пасьля пагібелі адазваліся на свае прозьвішчы 104 чалавекі. Сто пяты — загадчык гаспадаркі Барыс Магілевіч — не быў нават выкліканы ў сьпісу жывых: усе сто чатыры бачылі, як загінуў слаўны таварыш.
    Мы стаялі на лёдзе, уздрыгваючы, пераступаючы з нагі на нагу, і цярпліва чакалі загадаў. Цяжкае адчуваньне страты парахода і чалавека прайшло, яго зьмяніла прага да дзейнасьці і цеплыні.
    /Аляксандр Міронаў.  Рэйс “Чэлюскіна”. Менск. 1936. С. 170-173./


                                                      ПАМЯТИ БОРИСА МОГИЛЕВИЧА
    Мы всегда видели его улыбающимся и жизнерадостным. Он несколько даже бравировал избытком сил, здоровья, комсомольской удалью. Когда надо было, он в течение многих дней упорно работал. Так было и тогда, когда Борис получил специальное задание Отто Юльевича без шума и паники, без привлечения каких-либо работников, кроме хозяйственников, сосредоточить на верхних палубах «Челюскина» весь наш аварийный груз. Ночами Борис работал в трюмах, отбирая все необходимое.
Много дней потратил он на то, чтобы вместе с двумя своими помощниками не только поднять все отобранное на верхние палубы, но и распределить вещи в нужном порядке.
И, несмотря на такую усиленную ночную работу, оставалось незаметным то большое напряжение сил, которое ему в этой работе приходилось употреблять.
    Таков был Борис в работе.
    Он был наиболее яростным охотником среди всех челюскинцев. Это Борис убил первого медведя в Карском море. Борис крепко спал, когда в три часа утра к нему в каюту за винтовкой прибежал штурман Марков. Узнав, в чем дело, узнав, что рядом с кораблем бродит белый медведь. Борис в одном нижнем белье, несмотря на 10-градусный мороз, выскакивает на палубу. Метким выстрелом он убивает медведя.
    Когда мы зазимовали, он был самым яростным лыжником в охоте на песцов. Невзирая ни на какую погоду, не считаясь ни с пургой, ни с сильным ветром, Борис почти ежедневно обходил поставленные им и некоторыми из его друзей капканы. Его интересовала не шкурка песца — он увлекался самым процессом охоты, ходьбой на лыжах. Оживление и радость Бориса кончались, когда он приносил полуживого песца на корабль. Он его немедленно кому-нибудь дарил — то Отто Юльевичу, то Копусову, то уборщицам.
    В распоряжении Бориса находились все вещи, все продовольствие. Сам он был очень скромен. Ему всегда хотелось удружить товарищу, особенно сказывалось это в так называемых «днях рождения». Когда выяснилось, что мы зимуем, у нас было установлено, что каждый из челюскинцев имеет право отпраздновать день своего рождения. Борису было поручено давать «родившемуся» подарок. И всегда он с радостью и большой заботливостью шел навстречу очередному товарищу.
    Это был веселый парень. Шутки его были веселы, безобидны. Всегда с трубкой в зубах, он входил с молодым, задорным шумом в кают-компанию. И сразу с его приходом поднималось настроение, живее шла беседа, веселее шутилось.
    Борис был цельная, хорошая натура. Пребывание в рядах комсомола крепко привязало Бориса к партии. Без всяких вопросов, как естественное, бесспорное и абсолютно обязательное, принимал он к исполнению всякое решение партийного или комсомольского коллектива.
    Он был организованным и крепким рядовым бойцом. Его случайная, ненужная и обидная смерть была принята нами с болью.
                                                                                  ДРУГ
    Бориса я знаю с 1925 года. Мне пришлось работать с ним в комсомольском коллективе при Главнауке.
    Он работал в то время в комиссии госфондов, заведовал кладовыми ликвидного имущества, изъятого из музеев и дворцов. Работа не легкая. Борис принимал все имущество дворцов в Детском селе. Несмотря на молодость, ему доверяли огромные ценности.
    Инициативный, с большим задором, он всегда умел зажечь, сорганизовать молодежь.
    В Центральном доме работников просвещения, где раньше молодежь не играла никакой роли, с приходом Бориса молодежь выдвинулась. Организованы были кружки, например стрелковый, которым Борис особенно увлекался.
    Затем Борис ушел в армию. Культурный и политически грамотный, Борис стал на второй год старшиной роты. В армии он был еще заведующим клубом. Культурной работы никогда не бросал.
    В 1932 году я встретился с ним после некоторого перерыва. Неожиданная беседа раскрыла его замыслы: Борис во что бы то ни стало хотел идти в арктическую экспедицию. Он из тех людей, кого увлекал Север.
    Когда я возвратился из Сибиряковской экспедиции, он встретил меня тем же:
    — Хочу идти в плавание.
    В плавание он готов был пойти в качестве кочегара, в качестве матроса — все равно кого, лишь бы пойти. И я сказал ему, что скоро будет новая интересная экспедиция и, если хочет, я возьму его своим помощником. Он с радостью согласился.
    У него была большая любовь к походам. О советских арктических экспедициях он знал кое-что раньше по моим рассказам и по книгам. Теперь с еще большей живостью стал расспрашивать о Севере.
    Он был хороший стрелок, и первый медведь у нас на «Челюскине» был убит Борисом.
    У него была страсть настоящего охотника. Шкуру белого медведя нужно снимать умело. Матросы начали снимать. Могилевич им помогал. Но шкуру сняли — и дальше Могилевич ею не интересовался.
    Когда «Челюскин» встал на зимовку (это уже было в ноябре — декабре), Могилевич увлекался охотой на песцов. На песцов ставят капканы, и Борис ежедневно расставлял множество капканов вокруг судна, примерно километрах в пяти по радиусу. Он хорошо ходил на лыжах, с винтовкой за плечами обходил ежедневно все капканы. У него была самая большая добыча: он поймал пять песцов.
    На корабле он заведовал хозяйственной частью.
    Я познакомил Бориса с нашей сметой, с тем, что нужно для хозяйства. Судна еще не было, Борис еще работал в Гипрошахте, но попутно уже изучал свое будущее дело. Вскоре началась подготовка к экспедиции. Хозяйство было огромное, и масса забот легла на Могилевича. Он подбирал оборудование и делал это с такой горячностью, с такой преданностью и любовью, что ему все хорошо удавалось. Работал он очень много — с восьми часов утра до поздней ночи.
    Так было изо дня в день.
    Когда на судне началась уже погрузка, на его долю выпала приемка всех грузов на корабль — всего продовольствия, всего оборудования. Все шло через его руки. Десятки автомобилей с грузами подъезжали к судну днем и ночью. Борис был обязан все принять, распределить и знать, где что лежит. Днем и ночью он работал на судне. У него совершенно не было свободной минуты. Он жил на судне и только в последний день вспомнил, что у него есть комната, и попросил отпустить его на несколько часов, чтобы закончить свои личные дела. Это было тогда, когда на судне уже почти все было сделано.
    В плавании сказалась его склонность к массовой работе. В Копенгагене мы стояли шесть дней, и там к нашему кораблю стекалось много народу. Сотни людей стояли около борта, приходила молодежь… И вот в один из дней видим — Борис руководит хором молодых датчан, они поют песни, а он дирижирует. Меня зовет Бобров, испуганно говорит:
    — Смотри, что твой Могилевич делает. Будет скандал.
    Датские молодые рабочие снова и снова приходили к нам, играли, пели. Борис умел как-то легко и просто объясняться с ними жестами. Его слушали, он был вожаком.
    Вести хозяйство на корабле — труднее дело, но Борис хорошо делал то, что надо было делать, и его все оценили и полюбили.
    В беседе со мной он строил планы будущих походов, говорил о том, что поедет на зимовку.
    Когда было решено подготовить аварийные запасы и мы выработали план переброски грузов на лед, — Борис провел его в жизнь. Он привлек к этому делу ряд лиц и днем и ночью готовил все необходимое на случай аварии или гибели судна. Надо было все сконцентрировать в одном месте, упаковать, сделать соответствующие надписи, маркировку.
    Первое время мы вели эту подготовку без огласки, чтобы не понижать настроение у состава экспедиции и команды. И Могилевич работал тихо, спокойно, с небольшим составом людей. Когда все было проделано, я возложил на Бориса Могилевича ответственную работу: выгрузить все продовольствие на лед.
    Минут за десять до гибели судна я беседовал с ним. Борис сообщил, что все намеченное выгружено. Свою работу он выполнил, и я дал ему задание сойти на лед и сконцентрировать склад в одном месте.
    Когда была отдана команда «все на лед», я спрыгнул с корабля и стал помогать отбрасывать от борта ящики и банки. Это длилось несколько минут. Сошел Воронин, затем Шмидт, а на борту стоит Могилевич с трубкой, улыбается. Я ему крикнул:
    — Борис, прыгай!
    И Шмидт крикнул:
    — Боря, прыгай!
    Он стал подвигаться по борту. Нос уже ушел под воду, вода хлынула по верхней палубе. Борис поскользнулся, потом упал. Его, видимо, придавило бочкой. И в этот момент корабль пошел ко дну, пошел ко дну и Борис.
    Он был прекрасный товарищ, очень отважный, любил бывать «в переделках». Он никогда не испытывал чувства страха.
    Навсегда запечатлелась картина его гибели. Это происходило у всех на глазах и длилось несколько секунд.
    Я любил Бориса за его преданность и смелость, да и кроме того со мной он делился всеми своими невзгодами, и я хорошо знал, какой это интересный человек. Мне было очень трудно и больно перенести гибель друга.
    Канцын, его помощник, очень болезненно перенес его гибель. Он с Борисом во время рейса сдружился. Канцын — большой, крепкий человек, красногвардеец. И этот крепкий детина вдруг заплакал. Эта сцена была очень тяжелой, когда Канцын плакал, крича, звал Бориса.
    Борис был среднего роста, бритый, брюнет, с большими голубыми глазами. По натуре человек страстный, живой, остроумный. Он был удивительно бесстрашным, чутким и нежным товарищем и другом.
    И. Баевский.
                                                                   ПРОЩАЛЬНОЕ  СЛОВО
    Как обидно, как тяжело, что тебя теперь нет с нами!.. Единственный из 105 челюскинцев ты остался в бездушных льдах Арктики, в коварном, навеки памятном всем нам Чукотском море Остался, погиб ненужной жертвой, напоминая нам о дне гибели судна, дне рождения лагеря Шмидта. Только твоя смерть омрачает нашу радость и сознание того, что мы оказались неплохими сынами нашей родины и с честью вышли из тяжелого испытания.
    В тот день, когда «Челюскин» исчез в глубине моря, выбросив к небу тучу черной пыли, тебя, Борис, не стало. Ты ушел вместе с кораблем. Воцарилось глубокое, сумрачное молчание.
    Мы, близко стоявшие к корме гибнущего корабля, невольные свидетели твоей смерти, стояли ошеломленные свершившимся фактом. Ведь ты, Борис, даже в последние минуты своей жизни не потерял мужества и ушел без единого звука, без единого крика о помощи. Ты всегда был таков.
    Когда на корме осталось человек пятнадцать, ты был среди нас. В горячке работы я не видел тебя. Но после команды капитана «все на лед», когда я, прыгнув с судна и немного отбежав в сторону, обернулся, то замер на месте, увидев на тонущем судне троих, в том числе тебя. Никогда не забуду твою спокойную фигуру и трубку, зажатую в зубах. Почему ты не прыгнул? Ведь мы кричали тебе: «Борис, прыгай! Скорее!»
    Ты остался один и не прыгнул, а решил сойти ниже по фальшборту ставшего почти совсем на нос судна. Но секунды шли, и конец наступал. А ты, задержавшись лишнюю минуту на палубе, все не прыгаешь. Бочка, бревно сшибают тебя с ног, — и ты ушел под лед. Все это произошло так быстро, что даже десяти шагов я не успел пробежать к кораблю, на помощь.
    В тот момент в голове сверлила мысль: «Бориса не стало! Борис погиб! Первая жертва! Неужели будут еще?»
    Мы не представляли, что нас ожидает впереди — какие испытания и трудности. Одно было ясно: «Челюскина» нет. Мы на льду. Берег далек, а с нами женщины и дети!
    Как жаль, что ты не вернулся на дорогую нам всем родину, на «большую землю»!
    Сколько воспоминаний связано с тобой за долгие месяцы работы на «Челюскине»! Мое первое с тобой знакомство в Ленинграде — «Челюскин» стоит для погрузки в порту. День и ночь подвозят грузы, продовольствие, оборудование, одежду. Все это погружается в объемистые трюмы. Тебя можно видеть всюду. Улыбаясь, с записной книжкой в руках, ты проходишь из трюма в трюм, на палубу, на корму. Ты работал почти круглые сутки и никогда не забывал спросить товарища, не голоден ли он, и накормить.
    Незабываемы наши лимонные, огуречные, овощные авралы, когда ты. Борис, своими шутками, улыбкой и радостным настроением подбадривал авральщиков, удрученных грязной и неблагодарной работой. Ведь только ты умел поставить себя так. что после многочасовой работы никто не отказывался пойти и отработать еще несколько часов. И этого ты достигал своей заботливостью, удивительным добродушным спокойствием и готовностью в любое время дня и ночи выполнить просьбу каждого челюскинца, обратившегося к тебе по делу.
    А разве можно забыть шторм в море Лаптевых, когда волны смывали с палубы грузы? Большинство участников экспедиции свалилось от продолжительной и сумасшедшей качки, а ты, больной и слабый, еле державшийся на ногах, нашел в себе силы выйти на палубу, складывать палубные грузы и крепить их.
    Тебе мы обязаны тем заботливым и внимательным подбором аварийного запаса продовольствия, одежды и бытовых вещей, заранее приготовленных, учтенных и уложенных на палубах и в трюме. Занимая скромный пост завхоза, ты отнесся к этой работе достаточно серьезно и четко выполнял все распоряжения руководства.
    Никто из челюскинцев не может плохо о тебе вспомнить. Вечерами в кают-компании ты был всегда зачинщиком и организатором веселья и развлечений, так необходимых на зазимовавшем во льдах судне. Во всех изобретательных выдумках и шутках Феди Решетникова и Аркаши Шафрана ты принимал деятельное участие, понимая важность и необходимость этих изумительных вечеров на «Челюскине», разнообразивших наши деловые будни. В то же время ты был страстный охотник. Твои веселые рассказы о прелестях охоты в ледяных торосах и ропаках вербовали все новых и новых охотников, заставляя людей вылезать из душных кают на свежий морозный воздух.
    И теперь, когда мы вернулись на материк, в родную семью пролетариата, когда мы встретили всюду такой изумительно теплый, восторженный прием, когда мы получили такую высокую оценку партии и правительства, — особенно обидно и горестно, что тебя, Борис, энтузиаста-полярника, прекрасного работника и товарища, с нами нет.
    Память о тебе всегда останется для нас дорогой, незабываемой. Ты — единственная жертва челюскинской эпопеи, и мы тебя никогда не забудем.
    И. Копусов.
                                                 ОРДЕН  БОРИСА  МОГИЛЕВИЧА
    …Когда 23 июня 1934 года в Кремле при вручении челюскинцам орденов председатель ЦИК СССР произносит фамилию единственного челюскинца, погибшего при аварии, — Бориса Могилевича, поднимается Шмидт. Принимая орден Красной звезды, который должен был украшать грудь мужественного, жизнерадостного человека, он говорит:
    — Мы будем хранить этот орден вместе с портретом товарища Могилевича в Арктическом музее…
    По предложению М. И. Калинина все присутствующие почтили память покойного вставанием.
    А. Погосов.
    /Поход «Челюскина». Под общей редакцией: О. Ю. Шмидта, И. Л. Баевского, Л. З. Мехлиса. Том первый. Москва. 1934. С. 337-344./